No by Mark Doty

No

The children have brought their wood turtle
into the dining hall
because they want us to feel

the power they have
when they hold a house
in their own hands, want us to feel

alien lacquer and the little thrill
that he might, like God, show his face.
He’s the color of ruined wallpaper,

of cognac, and he’s closed,
pulled in as though he’ll never come out;
nothing shows but the plummy leather

of the legs, his claws resembling clusters
of diminutive raspberries.
They know he makes night

anytime he wants, so perhaps
he feels at the center of everything,
as they do. His age,

greater than that of anyone
around the table, in a room
from which they are excluded,

though they don’t mind,
since they can carry this perfect
building anywhere. They love

that he he might poke out
his old, old face, but doesn’t.
I think the children smell unopened,

like unlit candles, as they heft him
around the table, praise his secrecy,
holding to each adult face

his prayer,
the single word of the shell,

which is no.

Mark Doty.

Compost: An Ode by Andrew Hudgins

Compost: An Ode

Who can bring a clean thing out of an unclean?
Job 14:4

The beauty of the compost heap is not
the eye’s delight.
                         Eyes see too much.
                                                     They see
blood-colored worms
                               and bugs so white they seem
to feed off ghosts. Eyes
                                   do not see the heat
that simmers in
                       the moist heart of decay–
in its unmaking,
                     making fire,
                                       just hot
enough to burn
                     itself. In summer, the heap
burns like a stove. It can — almost — hurt you.
I’ve held my hand inside the fire and counted
one, two, three,
                     four,
                           I cannot hold it there.
Give it to me, the heat insists. It’s mine.
I yank it back and wipe it on my jeans
as if
     I’d really heard the words.
                                             And eyes
cannot appreciate
                         sweet vegetable rot,
how good it smells
                           as everything dissolves,
dispersing
             back from thing
                                     into idea.
From our own table we are feeding it
what we don’t eat. Orange rind and apple core,
corn husks,
              and odds and ends the children smear
across their plates — we feed them all into the slow,
damp furnace of decay. Leaves curl at edges,
buckle,
         collapsing down into their centers,
as everything turns loose its living shape
and blackens, gives up
                                 what it once was
to become dirt. The table scraps
and leafage join,
                       indistinguishable,
the way that death insists it’s all the same,
while life
           must do a million things at once.
The compost heap is both — life, death — a slow
simmer,
           a leisurely collapsing of
the thing
           into its possibilities –
both bean and hollyhock, potato, zinnia, squash:
the opulence
                 of everything that rots.


Andrew Hudgins.

Сосна

Сосна
(пьеса)

действующие лица:

Первый - со сна.
Второй - сосна.

Первый недоумевающе смотрит на второго.

Конец.

Когда я был маленький, я собирал всякое дерьмо.

Когда я был маленький, я собирал всякое дерьмо.

Собирал пустые пивные банки, например. Выставлял их на подоконнике. И так продолжалось до тех пор, пока они не застлали собой все окно, и не затмили весь солнечный свет.
А потолки в моей маленькой квартире были низкие, комнатки тоже маленькие, и солнечный свет там был особенно необходим.
Так что в какой-то момент Господь ниспроверг кару, и вся эта пестрая интернациональная постройка гулко рухнула.
И потом этот момент еще пару раз повторился. И еще.
А дальше мне уже надоело возводить всякий раз башню из цветных жестянок вновь и вновь, да и пахло от них весьма неважно и совсем не космополитично.
Так что они исчезли.
И морозными зимними утрами солнечный свет снова радостно заливал просторы моей убогой маленькой комнатки.

А тяга ко всему пестрому и интернациональному осталась.

Побывав в Анапе, я стал собирать пивные крышки.
Они же гораздо меньше. Крышек я насобирал много. Они были тоже пестрыми и интернациональными. Но со временем всё равно исчезли.
От этого увлечения у меня осталось лишь одно слово. Майкоп.
И приятные ощущения от крышки в ладони. Внутри - резинка, край острый и ребристый, снаружи какая-нибудь цветная надпись. Прохладный металл.
И все это задорно звучит и загадочно пахнет.
Очень здорово!

Разумеется, я собирал всякие марки, монеты и всю остальную шушеру, какая ни есть на свете.

И даже как-то незаметно переключился на автомобильные эмблемы.
Которые я отдирал от припаркованных всюду частных авто.
Жигули и всякая поебень, конечно, не стояли в одном ряду с каким-нибудь фордом и мерседесом.
Идем, к примеру, с бабулей гулять в парк. В кармане - отвертка. Хоп! И прекрасная эмблема форда становится новым украшением моей изысканной коллекции.
Красота!
Вообще, это мое увлечение столкнулось с наибольшим недоумением и даже порой с неприятием окружающих. Один автолюбитель и вовсе, как-то застукав меня за любимым делом, посулил всяческие болезненные неприятности, если я продолжу им заниматься, и при том еще попадусь ему на глаза.
Ну и все эти эмблемы, конечно, вскорости исчезли.
К тому же, они всегда оказывались гораздо больше и грубее, чем я воображал, совершенно никак не пахли и выглядели довольно сиротливо отдельно от своих автогрибниц, да и пьянящий адреналиновый восторг от пополнения коллекции быстро и почти бесследно развеивался.

А больше всего я любил собирать армейские пуговицы. Со звездами. Недалеко у нас были казармы, солдаты часто бегали туда-сюда по парку, стучали черными сапогами, воняли потом, тяжело дышали, и постоянно у них от этого всего отрывались пуговицы и падали в снег.
Пуговицы были теплые и, как и выпавшие из карманов монетки, оставляли в снегу глубокие маленькие колодцы. А на дне такого колодца заманчиво поблескивает начищенный старательной солдатской рукой трофей.
И все это я радостно собирал. И вот пуговицы армейские - это просто прелесть!
Маленькие солнца в снегу.

Надо ли говорить, что однажды исчезли и они?

Внутренний самурай.

Вот он, мой внутренний самурай.
Смотрит.
Пыхтит.
Внутренний самурай не прогибается.

Я хочу выпить кофе, а внутренний самурай отрезает: "Нет! Не больше трех чашек в день!"
Я говорю: "Но я вчера выпил только две, а сегодня день такой длинный, первую я выпил в 7 утра, а сейчас уже полночь почти, почему бы не выпить еще одну маленькую чашечку?"
Но самурай непреклонен: "Нет!" - говорит он.
"Хорошо!" - говорю я. "Как скажешь. Ты - мой внутренний самурай".
Однако, стоит ему отвернуться и начать медитировать на внутренний сад тринадцати камней, как я моментально заказываю ристретто и опрокидываю внутрь.
Сердце бьется в истерике.
Внутренний самурай мрачнее тучи.
Но кофе уже там.
Что же ты, самурай, залюбовался гармонией внутреннего мира?
А ведь порой стоит лишь отвлечься - и мира уже нет.

Где твой внутренний самурай?
Откуда твой внутренний самурай?

Стоит мне порой ненароком выпить водки, и вот он, тут как тут!
"СО!" - кричит он. "До конца! До победного!"
Нет никакой возможности остановиться.
Самурай борется с демонами, и он настроен на победу. А демоны повсюду. Приходится опрокидывать внутрь рюмку за рюмкой, дуреть, превращаться в свинью, попадать впросак.
И только проснувшись на следующий день, я понимаю, что во всей округе не сыскать равных этому воину, самурай сражался так, будто завтра не наступит.
Но завтра наступило.
Завтра всегда наступает, и тут уж ничего не поделать.
"Внутренний самурай, я больше никогда не буду так поступать! Слышишь меня? Отзовись!"
Самурай может сделать и так, что вся боль этого мира взвалится на твои плечи...
Словом, стоит лишь оступиться - и пеняй на себя!

Зачем твой внутренний самурай?
Почем твой внутренний самурай?

"Пиши, - говорит самурай, - Не отлынивай! Хватит смотреть сериальчики!"
"Ну еще одну серию Дживза и Вустера?" - неуверенно начинаю мямлить я.
И тут самурай показывает мне такое! В общем, он мне такое показывает, что никакими словами не описать. Страшно.
И я иду писать. О внутреннем самурае.
"Ты должен работать, чтоб оправдать свою чертову жизнь!" - кричит он мне вдогонку.
И тут можно было бы и поспорить - будь на его месте кто другой.
Но на его месте никого нет.
Или там он, или - никого.
Все имеет свою цену, особенно свобода.

Кто твой внутренний самурай?
Куда твой внутренний самурай?

Внутренний самурай велит мне чистить зубы два раза в день, утром и вечером. Две минуты. Вверх-вниз.
Внутренний самурай велит делать отжимания.
Внутренний самурай будит утром и заставляет бежать.

"Беги!" - говорит он.
"Надо непременно успеть на метро."
"Нужно поздравить с днем рождения друзей в фейсбуке, и никак без этого!" - "О'кей, самурай! HAPPY BIRTHDAAAAAY!!!"
"Необходимо обогнать этот автомобиль."
"Ты должен полюбоваться закатом."
"Дай ему денег."
"Ешь рыбу пять дней в неделю."
"Ни в коем случае не позволяй ему платить за тебя."
"Не суй в рот что ни попадя."
"Займись любовью."
"Выброси эту дрянь."

А иногда он выходит изнутри, хлопает отечески по плечу и просто говорит "А давай-ка сегодня без хуйни."

Самурай всегда начеку.
Ну, почти всегда.
В том всё и дело!

Следующий человек

В детстве я очень любил вкусняши.
А еще мечтал о кроссовках с огоньками в пятках.

Самые крутые дети всегда были напичканы вкусняшами и носили кроссовки с огоньками в пятках.
Их шаги были очень весомыми. А когда им не хватало веса собственных шагов, они били пятками оземь, со всей дури, со всей отдачей, со всем присущим детям остервенением херачили они землю своими новенькими белыми кроссовками с огоньками в пятках. Так, что деревья гнулись, а ветви их содрагались и потешно сбрасывали листву.
Потому что был сентябрь.

Сентябрь - самое время хуярть новенькими белыми ароматными кроссовками с огоньками в пятках оземь так, что искры из глаз. Так, что деревья гнутся и нелепо трясут своими веточками с длинными желтоватыми листочками "ой!", "ай!", "ойойой!". Так, что собственный вес кажется больше страшной тяжести всех книг в рюкзаке и всех грядущих страшных знаний, которые запихивают в тебя изо всех дверей остопиздевшей школы стремные тети и дяди, аки всякую дрянь в жирного тупого гуся, дабы потом слопать вкусняшный фуа гра из его нездоровой, неимоверно раздутой печени, и длиться этому кошмару еще долгие-предолгие месяцы, а тут еще и осеннее небо стремительно спускается со всеми своими облаками, дождями и холодом из летней беззаботной выси, а его вес уж и вовсе запредельно тяжел, так неимоверно тяжел вес этого неба, что остается лишь бить и бить копытцами-кроссовками оземь, высекая гранатовые светодиодные искры на зависть бедным детям сознательных родителей, у которых и той малой радости нет, да дергать за косы девок, если кто уже смутно догадался, какой в них сокрыт огромный потенциал.

Бить пятками землю до тех пор, пока, нахер, не потухнут эти светодиоды, а кроссовки не станут грязными, серыми и вонючими.
А происходит это обычно очень скоро.
Куда скорее, чем надо бы.
На радость сверстникам-завистникам, матери-земле, унылым голым деревьям и учителю физкультуры, которому из без того беспонтово смотреть на мелькающие целыми днями вонючие детские пятки.
И вот, кроссовки превращаются в страшное серое уродство.

А еще, у меня возле школы жили козлы и бараны. Жили они сначала в деревянных бараках, а потом перебрались в недостроенный почему-то серый кирпичный дом, прямо рядом со школой.
И воняло от них примерно так, как теперь от некогда чистых беленьких кроссовок, да и цвет у них был такой же. И у всего их дома без окон и дверей. Да и вообще у всего, что нас тогда окружало, по большому счету.
А по-другому мы тогда счет не вели.

И еще бодались они, все эти козлы, примерно так же, как мы.
Непонятно уж, кто от кого чего набрался.
Но вот однако же так и хуярили мы все копытами оземь, а бошками - друг о друга, издавая самые при этом немыслимые звуки и ароматы.

Бараны, конечно, косились на нас с недоверием.

А потом, много лет спустя, я иду ночью по парку и ищу следующего человека.
Я не один иду, со мной еще люди.
И никто уже не помнит, что мы там проходили в школе, и кто как бегал стометровку.
И вот все идем и идем, и уже совсем не понимаем, куда нам идти.

Я не знаю, куда мне идти, мне нужен следующий человек.
Я хочу спросить у следующего человека, куда мне идти.
И все вокруг тоже не знают и ищут его, следующего человека.
Так вышло, что все мы ни хрена не знаем, куда нам идти.
Ни тот, ни этот, ни другой.
Надо спросить у следующего человека.

Который весит ровно столько, сколько нужно.
И который знает, где то место, куда нам идти.

А вообще-то я не особо хочу куда-то идти. Если честно.
Я хочу чтобы меня взял кто-нибудь одной рукой за руку, другой - за ногу, какая-нибудь огромная баба или мужик, раза в два-три больше меня ростом, и закрутил бы так, чтобы завертелось все вокруг, став единым вихрем, и чтоб вообще непонятно было, где что.
Где земля, где небо, где деревья, где листья, где трава и где какие огоньки.
А потом чтоб дал вкусняшу, да такую, настоящую, чтоб заорать от одного ее вида "ВКУУУУСНООООО!!!!!!!!!!!!", а потом броситься на землю с немыслимым воплем, задрыгать неистово всеми окончаниями, и стать самим удовольствием во плоти человеческой

Я же не прошу слишком многого.
Я же не говорю "отчего люди не летают как птицы".
Я же не дурак какой-нибудь.

Вот такого человека я на самом деле и ищу.
Мне нужен следующий человек.

В саду Анны

Мой перевод стиха Guillaume Apollinaire "Dans le jardin d'Anna".
Пунктуация авторская, что очень усложняет восприятие, но ничего не поделать.


Конечно если бы мы жили в тысяча семьсот шестидесятом году
Это и есть та дата что вы разобрали Анна на этой каменной скамье

И если бы к несчастью я оказался немцем
Но если бы к счастью я оказался рядом с вами
Мы бы говорили о любви в неточных выражениях
Почти всегда на французском
И повиснув без памяти на моей руке
Вы слушали б меня говорящего о Пифагоре
Думая еще о кофе который мы будем пить
Через полчаса

И осень была бы как эта осень
Что венчают барбарис и виноград

И вдруг иногда я отдавал бы нижайшие поклоны
Благородным дамам тучным и томным

Я бы смаковал медленно и в полном одиночестве
Долгими вечерами
Густой токай или мальвазию
Я бы одевал свой испанский фрак
Чтобы выйти на дорогу по которой
Прибывает в своей старой карете
Моя бабушка что не желает понимать по-немецки

Я бы писал стихи наполненные мифологией
О ваших грудях деревенской жизни и о дамах
С округи

Я бы часто ломал свою трость
О спины крестьян

Я бы любил слушать музыку поедая
Ветчину

Я бы клялся на немецком клянусь вам
Когда вы застали бы меня врасплох целующего в полные губы
Эту рыжую служанку

Вы бы меня простили в лесу с черникой

Я бы что-то промурлыкал
Потом мы бы долго прислушивались к шорохам сумерек

In the Light

'What is the color of your dreams?'
a Noble Knight once asked a Prince,
'Is life as needless as it seems?'
'The Sun doth shine through all our sins -
and I'm it's son', replied the Prince.

And somewhere in his glorious realm
some common folk under the elm
would rest after a working day,
the setting sun upon the hay,
so rest your weary head, I say...

What is the color of your eyes
when you're not wearing a disguise?
What is the colour of your soul
when you step lightly with bare sole
upon the Earth, Mother of all?

And somewhere in this fairy land,
touched and enchanted by your hand,
the fragile creatures of the night,
do fall in love with the first sight
with you, dear Goddess in the light.

'What is the color of the night?'
a Moth once asked a Candle Light.
'What is the color of the day?'
a Mole once pondered, so they say.
They're only trying to find their ways.

And somewhere in our perfect world
you find somebody in a whirl,
the one who's sitting on a fence,
and trying to make out any sence;
so dance, for him, my Goddess, dance!

___

Life is as short
as a child's first word,
as a boy's first love,
so look to the skies above.

Life is as long
as a beautiful song,
but you never know when it ends,
so dance, little Goddess, dance!

'Images of a Woman' by The Beatles

Благодаря находчивости японского промоутера, у мира появилась возможность любоваться картиной, написанной всеми четырьмя участниками Beatles: 30 июня 1966 музыкантам было предложено написать картину для благотворительного аукциона за три ночи, что они провели в Tokio Hilton.



Все четверо рисовали на листе бумаги 30"x40" в свете настольной лампы, стоявшей посреди него, а когда места для нанесения красок не осталось, картину посчитали законченной, лампу убрали, и музыканты поставили в образовавшемся белом круге автографы, каждый напротив своей части рисунка.



Так родилась картина 'Images of a Woman', единственная, нарисованная всеми четырьмя "Битлами". Последний раз она всплыла в 2012 году на Philip Weiss Auctions, где была продана за $155,250.



Источник:
http://www.beatlesbible.com/1966/06/30/live-nippon-budokan-hall-tokyo/